Хроники Эона Ордена Хранителей Света: Плач по Потерянным

Планета Этельгард была самой дальней обителью Ордена, одиноким маяком на краю Известного Космоса. Здесь, под вечно фиолетовыми небесами, где три луны сплетали сложные гравитационные узоры, располагался Монастырь Серебряного Пламени. Это было место не столько для тренировок тела, сколько для закалки духа.

В преддверии Великого Цикла Примирения воздух в монастыре звенел от напряжения. Послушница Элара, едва перешагнувшая порог двадцатилетия, калибровала свой плазменый клинок. Её движения были резкими, выдавая внутреннюю бурю.

— Наставница, — Элара подняла глаза на стоявшую у окна высокую фигуру. — Я понимаю умом, что должна простить сестру Йену за её резкие слова. Но как можно прощать Их? Тех, кто существует только для разрушения?

Мать Серафима, настоятельница обители, чьё лицо, казалось, было высечено из древнего мрамора, а глаза хранили свет тысячи погасших звезд, медленно повернулась. Ей было далеко за сотню лет земного счисления, и её тело, поддерживаемое тонкими аугментациями Света, было живым оружием. Но в её взгляде никогда не было угрозы — только бездонная глубина понимания.

— Твой вопрос, дитя, исходит из гордости, — голос Серафимы был подобен тихому шелесту ветра в кристальных деревьях. — Ты думаешь, что ты — источник Света, а они — сама Тьма. Но мы лишь проводники. А они…

Договорить она не успела.

Реальность над монастырём содрогнулась. Фиолетовое небо рассекла черная, маслянистая трещина — Разлом Искажения. Сирены взвыли, но их звук тут же потонул в жутком, диссонирующем визге, хлынувшем из другого измерения.

Это были Осколочные. Существа из эфирной материи, не имеющие стабильной формы, постоянно меняющиеся сгустки шипов, лезвий и зияющих пастей. Они не знали ни логики, ни жалости, движимые лишь онтологическим голодом — желанием поглотить любую упорядоченную структуру, любой Свет.

— К барьерам! — скомандовала Серафима. В её голосе не было страха, только абсолютная концентрация.

Битва началась мгновенно. Молодые послушницы, включая Элару, бросились в бой с яростным энтузиазмом. Их клинки гудели, сжигая черную плоть Осколочных. Элара дралась вдохновенно. Каждый удар был местью за нарушенный покой, за страх, за угрозу её дому. Когда она рассекла очередную тварь, она почувствовала мрачное удовлетворение, граничащее с торжеством.

«Вот так мы любим врагов! — думала она, уворачиваясь от удара щупальца. — Мы уничтожаем их!»

Но краем глаза она видела Мать Серафиму и старших сестер. Их танец смерти был иным.

Серафима двигалась в самой гуще боя, но вокруг неё словно существовала зона абсолютного покоя. Она не рубила с плеча, не кричала боевых кличей. Её движения были скупы, хирургически точны и… исполнены странной, пугающей печали.

Огромный Осколочный капитан, вопящий сгусток боли и ненависти, бросился на настоятельницу. Элара вскрикнула, но Серафима лишь слегка сместила центр тяжести. Она парировала чудовищный удар мягким отводом клинка, а затем нанесла единственный укол в ядро сущности твари.

Это не было убийство в привычном понимании. Это было похоже на то, как врач вскрывает нарыв.

Тварь распалась с жалобным воем, который на секунду перекрыл шум битвы. И в эту секунду Элара увидела лицо своей наставницы. На нём не было гнева. Не было триумфа победителя.

По щеке Матери Серафимы скатилась одинокая слеза.

Когда Разлом захлопнулся, и последние Осколочные были развеяны, тишина на Этельгарде стала оглушающей. Монастырь устоял, хотя стены были опалены, а несколько сестёр ранены.

Элара нашла Серафиму в саду камней. Настоятельница стояла на коленях, очищая свой клинок.

— Я видела, как вы сражались, Мать, — Элара всё ещё тяжело дышала, адреналин кипел в крови. — Вы были великолепны. Вы уничтожили их без пощады. Но почему… почему вы плакали?

Серафима поднялась и посмотрела на свою ученицу. В её глазах отражались три луны, и этот свет был холодным и чистым.

— Ты ошибаешься, Элара. Я сражалась с величайшей пощадой.

Молодая хранительница опешила:

— Пощадой? Вы убивали их!

— Я останавливала их действие, — поправила Серафима. — Послушай меня внимательно. То, что пришло из Разлома — это не враг. Это болезнь.

Она протянула руку, и на её ладони зажегся мягкий огонек Света.

— Древние Хранители древности учили нас: враг наш — не плоть и кровь, но духи злобы. Эти существа, Осколочные… они когда-то тоже могли быть частью гармонии. Но теперь они заражены абсолютным отрицанием. Они больны злом в терминальной стадии. Они страдают каждым своим движением, и их единственное желание — причинить эту боль другим, чтобы хоть на миг заглушить свою.

Элара вспомнила вой капитана Осколочных перед смертью. Это не был клич завоевателя, это был вопль агонии.

— Когда я сражаюсь с ними, — продолжала Серафима, и её голос стал тверже стали, — моя рука тверда, ибо мой долг — защитить тех, кто за моей спиной. Я — хирург, и мой клинок — скальпель. Я должна вырезать опухоль, чтобы спасти тело мира. Но если в момент удара в моем сердце шевельнется ненависть к этому несчастному, больному существу… тогда я ничем не отличаюсь от него. Тогда Разлом открывается во мне.

Она подошла к Эларе и положила руку ей на плечо.

— Ты сражалась с яростью, дитя. Ты пустила их яд в свою душу. Ты хотела их уничтожения ради своего успокоения. А мы, старшие, сражались с молитвой. Мы молились об их покое, который возможен для них только через развоплощение. Мы плачем о том, что Свет так исказился в них.

Над горизонтом всходило первое солнце Этельгарда, возвещая начало Цикла Примирения.

— Сегодня мы будем просить прощения друг у друга за мелкие обиды, — тихо сказала Мать Серафима. — Но истинное испытание Хранителя — это сохранить сердце мирным, когда перед тобой само воплощение ада. Любить врага — это не значит обнимать чудовище. Это значит видеть в чудовище трагедию утраченного Света и делать свою тяжелую работу без злобы, с глубокой скорбью о необходимости насилия.

Элара посмотрела на свой клинок, отражающий рассвет. Ей показалось, что она впервые поняла тяжесть оружия, которое ей доверили. Это был не инструмент гнева, а тяжелый крест служения, требующий не только силы рук, но и величайшего смирения сердца.